Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

— Рецидивы при таком заболевании не редкость, — сказал доктор. Голос его, богатый и мягкий, ложился на душу, как горячий шоколад. — Но, в нашем случае всё зашло слишком далеко. — Доктор присел на краешек стула напротив своего посетителя, развалившегося на диване, и со смаком закурил. — Говоря простым языком, она выжрала литра два палёного алкоголя за сутки. И в том напитке присутствовала агрессивная вкусовая добавка, которая, ко всему прочему, вызвала интенсивную аллергическую реакцию. Печень в нокауте.

— Вот сука, — без стеснения выругался посетитель. Глаза его запылали.

— Валерий Леонидович, за десять лет нашей дружбы пора бы научиться воспринимать эти явления философски.

Валерий Леонидович с пониманием вдохнул чужой табачный дым и выругался ещё скабрёзнее.

— Не распыляйте своё здоровье, дорогой друг. Оно вам понадобится для новой любимой женщины. Только так, мил человек, только так. Наша больная выбор свой сделала, это её право, но вы тоже — свободный человек. Дочка уже выросла.

Янович напряг спину и ответил, ныряя в бездонные глаза доктора:

— Я всегда подозревал, что вы, Вадим Расулович, магией балуетесь, да и облик ваш необычный. Не доктор, а факир в белом халате.

Вадим Расулович залился добрым смехом обычного человека и ответил:

— От вас, дорогой друг, ничего не утаить. Верно? Вы-то и сам человек непростой! Правда, в обычной шкуре бизнесмена.

Янович натянул улыбку на усталое лицо и сунул в руку доктора прозрачный файл с бумагами.

— Понятно. Паспорт этой… больной здесь же. Оформляйте.

Доктор пересел за письменный стол и погрузился в историю болезни Полины Лазаревны, вписывая косые треугольники в прямые линейки пожелтевшего листа.

— Вадим Расулович, — пробил тишину голос Яновича, — вы оказались правы, я только что расторг брак, в официальном порядке разумеется, с гражданкой Янович Полиной Лазаревной. Мне нужна её подпись, там, в папке… С сегодняшнего дня у неё начинается новая жизнь. Я намерен лишить её родительских прав на сына. Мне необходимы очень убедительные документы для суда. Окажите помощь. Учитывая нашу многолетнюю дружбу.

Доктор кивнул, не отрываясь от рутинной писанины:

— Всё оформим, не переживайте, процедура не новая. Если желаете, мы больную нашу усиленней полечим, психика у пациентки давно нездоровая, а новый удар просто убийственный, да ещё печень. На данный момент больная в реанимации, уже в сознании, но состояние тяжёлое. Нашим девчонкам ещё дня три ей судно подставлять. Реабилитация потребуется длительная. Короче, можно девушку на год закаруселить под строгим режимом. Воля ваша.

— Со схемой лечения абсолютно согласен. Очень вам благодарен. — Валерий Леонидович приблизился к собеседнику и махнул в воздухе рукой, а в нагрудном кармане доктора тут же материализовалась шоколадка из долларовых купюр, чуть тоньше обычной. Здоровой рукой вознаграждение тут же было перенаправлено в боковой карман его халата.

— Желаете повидаться с пациенткой? Я вас провожу.

— Нет, — отрезал Янович и шагнул к двери. Потолочный свет замигал, как в сцене из фильма ужасов.

— Обычно все дела вы доводите до конца, — сказал доктор и возвысился над письменным столом. — Вы же сами у себя спрашиваете: «А так ли я поступаю?» Пойдёмте, и убедитесь в правильности своего выбора.

Из-за белой ширмы реанимационной палаты со щебетом выпорхнула стайка медсестёр, каждая из которых комплекцией удалась под стать лечащему доктору. Доктор Георгиев хлопнул по мягкому месту самую молодую и выпуклую, и стайка заверещала сильнее, на всё отделение, скрываясь за входной бронированной дверью.

Янович почувствовал себя сталкером, за его спиной стихал шоколадный голос доктора и щебетанье медсестёр, а перед глазами белели пустотой четыре больничные койки. Пятая, спрятанная за ширмой, у самого окна, напряглась от уложенной на неё массы человеческого тела, опутанного проводами.

«Она», — содрогнулся Янович и шагнул. Тишина сдавила его плечи, закутанные в голубую паутину халата для посетителей. С каждым шагом вошедший всё больше терял дух бодрости. Наконец его шаги к койке напоминали скольжение неопытного лыжника.

В приоткрытое окно влетел напитанный берёзовой пыльцой ветер и щекотнул его нос. Янович хмыкнул и из последних сил выпрямил спину, глаза его вновь блеснули сталью. Готов.

— Привет, — поздоровался он с барсучьим лицом на подушке пятой койки. В ответ лицо перевело на него взгляд и шевельнуло нижней челюстью, а под ядовито-жёлтой простынёй несколько раз вздрогнуло человеческое тело, как будто прокатились волны по огромной водянистой груше. От судорожных волн оголились бугристые целлюлитные руки больной, пристёгнутые к поручням кровати. На сгибах обеих рук выпятились катетеры и потягивают жидкость из проводов, которая капает в ритме, заданном электронной коробкой, пикающей на штативе капельницы.

Янович округлил глаза и леденеющим языком произнёс:

— Вот… образ женского алкоголизма. Отснять и наклеить на каждую бутылку пива, пусть молодёжь любуется будущими жёнами и мамами.

Существо водянистой груши напряглось и выдавило ещё одну волну.

— Лечить меня вздумал, — прохрипело барсучье лицо и закашляло. Чёрные завитки отлипли ото лба.

— Ты отвратительна, — с презрением сказал Янович и едва сдержал губы от плевка.

— Да? Что же ты припёрся ко мне? — оскалилось лицо. — Может, сучка твоя не дала? Решил с женой пере… пе… — Новая волна кашля накрыла водянистую грушу с головой.

— Ты больше не увидишь детей и никому не испортишь жизнь. Я поставил точку. — Слово Яновича топором палача поднялось над головой пациентки постыдной больницы. Её нижняя челюсть задрожала, как у кошки на охоте за птичками, а на глазах выступила влага. Рот на барсучьем лице хотел крикнуть «Нет!», но связки не подчинились ему, а губы прошамкали в холостую.

Палач, так и не опустив топор, сказал:

— Мы переезжаем. Я обещал дочери, она больше не увидит тебя. Никогда.

Так и повис в воздухе занесённый над барсучьим лицом топор, а палач, шагнув к выходу, бросил:

— Я не оставлю тебя без опеки. Пройдёшь реабилитацию — вернёшься домой.

Подошвы его немыслимо дорогих туфель скрипнули, наступив на резиновый коврик у входа, а водянистая груша приподнялась на локтях.

— Будь ты проклят. И сука твоя… пусть сдохнет, — прошипело приобретшее фиолетовый оттенок барсучье лицо. — Сдохни, сука! — просипело оно.

Груша напряглась, а барсучье лицо оголило зубы и сморщило нос, брови чудища перепрыгнули на середину лба. От шипящего крика уже не барсучьей, скорее, драконьей морды по телу Яновича пробежала дрожь.

— Будь ты проклят! — Самое наивное из пожеланий тяжёлым металлом врезало по его спине, но он так и не обернулся.

На обратном пути Валерия преследовал скрежет металла, и даже ласкающий голос дочери утонул в песочном рёве. Он обнимал свою девочку, умолял о прощении, и тема разговора отскакивала от него теннисным мячом, пока доча не произнесла: «…в США».